Просмотров: 667

Настоящая преданность тронет любое сердце

Старой Анне не засыпалось. Она только проваливалась в сон, как ей чудились какие-то звуки за окнами. 

  • Кость! Константин! Не слышишь? Ходят за окнами, Кость…
  • Спи уже и мне дай. Под окнами к ней ходят, опомнилась на старости лет. Никого там нет.
  • Кость, я одна боюсь. Пойдем глянем? Вдруг кто залез?
  • Дай, Анна, поспать! — уже с явным раздражением отозвался муж. Если там кто и есть, Серко бы облаял давно. Только и знаешь, фантазии свои. Ходят у ней. Спи!
  • Да не ругай ты меня, — всхлипнула Анна. Только внучок угомонился. А пес уже был старым, глухим. — Серко твой крепче тебя дрыхнет, только лапы в стороны. Видали мы таких сторожей!

Слышал бы Серко — посмеялся бы над вредной бабкой. Но пес не умел смеяться. Только вздыхал. Глупая, считает пса глухим, но ошибается. Слух у него остался собачий, и нюх не подводил. Глаза вот, те да, хуже видят. Силы нет ни в лапах ни в зубах. Все тянет поваляться, подремать. Куда бежать-то? Все тут, рядом. Под контролем.

И под окнами никто не ходит. С крыши вот льет, постукивает. Ну не за каплями же бегать-гавкать? Не щенок уже.

Пес еще раз вдохнул сладкий ночной воздух после дождя. Будка была ему тесновата, не развалиться. Но в ней уютно было свертываться калачиком, когда снаружи прохладно. Пес пригревался, высовывал нос наружу и задремывал, оглядывая деревья и небо.

Он уже не помнил, сколько раз видел приход весны, как потом вырастают птенцы в гнездах, как желтеют листья… Днем было душно, зимой холодный ветер. А небо не менялось. По ночам, днем Серку было не до философии. Во дворе и так за всем следить нужно было, не продохнуть. А вот звездное небо удивляло его, как немецкого философа Канта. Он и о нравственном законе порассуждал бы, умей говорить.

Пес тихонько фыркнул в лапу: вспомнил. Как-то хозяин присел с ним поговорить, с ним такое случалось. Почесывал ему толстую шкуру и рассказывал: не зря Серко по ночам на небо смотрит. Там тоже собаки есть, называются созвездием Гончих Псов. И теперь Серенький все чаще на небо поглядывает, вдруг хоть одного небесного пса увидит? Он даже сахарную косточку припрятал у забора, вдруг дождется? Поговорить бы с пришельцами…

Он поднял морду и даже тявкнул пару раз: вдруг отзовутся с неба?

А в доме опять бабкин голос:

  • Костя! Ну Кость! Пес залаял, говорю же, кто-то рядом шарится. Ну сходи посмотри, сходи!

И хозяина голос:

  • Да что ты за баба-то беспокойная!

Серко слышал: звон кроватных пружин, скрип половиц, шорох одежды. Свет загорелся, дверь открылась, вот и любимый силуэт хозяина. Тот зевнул, почесался под майкой, подошел к собаке.

  • Ну чего ты разговорился среди ночи? Ну никого ж нет?

Серый выбрался из будки, уткнулся мордой в колени. Хвост опустил, но помахивал: понимал, что виноват. Расшумелся, размечтался.

Хояин трепал его за уши, приговаривал:

  • Не спится тебе, дружочек? Вот и ведьме моей тоже что-то спать не дает. Может, совесть нечиста, что не уснете никак? Эххх, Серенький…

Константин уселся на крыльцо, крякнул с досадой: ступенька была еще влажной от ночной сырости. Посмотрел на Луну. Луна была знатной, на полнеба, рыжей и светло от нее, все видно.

  • Что, Серенький, я курить. Составишь компанию? Вместе покурим, вместе на луну повоем, смотри, какая!

Серый развалился у ног хозяина, принюхивался к дыму раскуренной сигареты. Запах дождя наполнился дымом. Хозяин курил, свободной рукой трепал пса, но тот отвернулся: дым он не любил, и хозяйскую привычку не одобрял. То ли дело кость погрызть. А дым пускать туда-сюда — только нюх терять.

С неба словно свисали звезды, огромные, желтоватые. Изредка падали. Издалека виднелся поезд, там, где лес спускался к реке. Но огоньки его окон не мешали смотреть на звезды, а стук колесных пар на стыках не мешал слушать тишину…

Дневная пыльная взвесь и духота осела под дождевыми каплями, после жары дышалось всласть, свободно и легко.

  • Эххх, Серенький, — вздохнул Константин.  — Хоть домой не иди, так на улице хорошо. Хоть до утра с тобой бы сидел, только поговорить не с кем. Может, ты со мной разговаривать будешь?

Серко поднял умную морду, посмотрел хозяину в глаза.

Вот чудак — человек, правда? Вот зачем ему все эти слова, кивки, разговоры? Что тут разговаривать, в такую прекрасную ночь? Тихо, лунно. Думается хорошо, мечтай, сколько хочешь.

Не спеши.

Не суетись.

Пес боднул хозяина и снова лег под ноги, брякнув цепью. Перевернул вверх живот, пусть гладит.

  • Разговорчивый ты мой, Серко! А ведь понимаешь, ты, зараза, все понимаешь. Может не все слова знаешь, но смысл не теряешь. И морда у тебя хитрая, довольная. Мне вон пузо подставляешь, а баб-Наталью не любишь? Не любишь бабу мою? Вижу, терпишь ты ее, но не радуешься.
    А ведь Наталья тебе и жрать приносит, и воды. Вот как же так?

Пес засопел. Однолюб он, что теперь? Хуже на чужих лает? За внуками смотрит хуже, чтобы со двора не бежали? Эх, люди…

С чего мне ее любить, такую с виду заботливую? А ведь не видишь, какая она злобная, как со двора идешь! 

Знал бы Константин, почему пес хромает на задние лапы: это ж Наталья его палкой отдубасила. И не покусал Серко, не тявкнул даже. 

Мужу тогда Наталья сказала: отравить пытались пса, вот и лежал пластом. Накидали ему через забор объедков. Ну накидали. Хозяин, пока в отлучке был, не видел: двое суток его старуха не кормила, погулять не давала. Надеялась, сдохнет старый пес побыстрее. Так и говорила, вот бы сдох. Трудно такую любить, только хозяин справляется. Так его и не бьют.

Константин просто добрый. 

Справедливый.

И ждет: все рядом добрые, справедливые. А где ж столько доброты взять?

Сам ведь знает, но все надеется. 

Верит.

Только вот доброта хозяйская против Серка обернулась. Когда верит он своей бабке, глаза закрывает на ее проделки. А та и делает, что пожелает. Знает, все с рук сойдет. Так и прошла жизнь собачья. Что уж теперь…

  • Эй, Серенький! Серый, ты помнишь? Как ты меня от кабана закрыл на охоте? Не понимаю, до сих пор, как ты жив: такие клыки, что кишки наружу. Я б там и остался, Серко!
  • Помню, — думал пес, глядя в небо. — Хозяин успел до врача довезти, а я с жизнью простился. Да вообще все помню.
    Как под лед ушел, помню, и хозяин меня тогда из воды доставал. Я отлежался за пару дней, а его в больницу с воспалением легких… И много еще чего было.
    И люблю за это. А бабку не люблю. Твоя жизнь, твои правила. Нужно тебе с ней быть — будь. Мое дело — собачье…
  • Серко, — тормошил его хозяин. — Совсем мы с тобой старые, кобель! Как будто вчера родились, не нажились еще… А ты посмотри на Луну, посмотри! Сколько нам еще на нее любоваться?
  • Ох, ты-то полюбуешься, — ухмыльнулся во всю пасть Серый. — А собачий век не такой долгий…

Серко посмотрел в небо. Прислушался.

Увидел: по небу к нему бежали по молочной дуге огромные сияющие псы.  Шерсть в звездочках, глаза как блюдца. Про таких собак внучка Константина ему читала, у Андерсена.

Вот они, Гончие Псы, восхитился Серко. В гости? Сюда?

Собаки прыгнули на крыльцо, легли рядом с Серым. 

  • Здравствуйте, — сказал пес. — Давно хотел вас увидеть, какие вы…
  • Да мы знаем, друг. Мы видели, как ты нас в небе ищешь. И пришли за тобой, тебе пора в созвездие, туда все собаки уходят, как только на Земле дела закончили.
    Ты все видел: и любовь, и подлость, и дружбу и злобу врагов.
  • Дайте попрощаться.
  • Не поймет твой хозяин.
  • Мой — поймет.

Серый боднул хозяина, засмотревшегося в небо. Тот обернулся, обнял пса. 

  • Серый, какой-то ты сегодня…

Пес гавкнул, тихо, как смог. И побежал на небо с новой стаей. Легко, здоровыми сильными лапами, без страха…

А на земле Константин тормошил своего старого пса, уже все понимая, глотая слезы, надеясь… 

И знал, что никогда не сможет посмотреть на небо, не увидев в нем старого верного друга.